Краткий обзор

Трансформация чеченского сепаратистского движения в середине 1990-х годов

Для того чтобы определить уровень террористической угрозы применения радиологического или ядерного оружия, который представляет чеченское движение сопротивления, необходимо предпринять попытку и, хотя бы в общих чертах, провести грань между различными элементами этого движения. Увы, это легче сказать, чем сделать, поскольку разнообразные группы чеченского сопротивления раскалывают фракционные конфликты. Истоки этих конфликтов коренятся в расширенной семье, родословной, клане (тейп) и принадлежности к племенному союзу (тухкум) , различных региональных интересах, индивидуальной преданности соперничающим полевым командирам, приверженности различным исламским братствам, степени религиозности и/или национальном духе, а также желании вести переговоры с ненавистными русскими относительно конечного статуса Чечни. Принимая во внимание наличие такого многообразия различных и, зачастую, несовместимых преданностей и мотивов, сложно, если не невозможно, делать общие выводы о чеченской позиции относительно радиологического или ядерного терроризма.

Сложность этой задачи заключается ещё и в том, что различные главные герои текущей войны в Чечне имеют сильную личную заинтересованность в чрезмерном упрощении – либо путём преувеличения, либо преуменьшения – сложных и разнообразных мотивов чеченцев. Например, как российские, так и иностранные исламисты постоянно преувеличивают и транснациональную, и строгую исламскую сущность чеченской борьбы, хотя и по разным причинам. Русские это делают с целью преподнести свои жестокие военные действия в Чечне как неотъемлемую составляющую глобальной “войны с терроризмом” – стремление, которое стало более чётко выраженным после террористических актов 11 сентября 2001 года, совершённых “Аль-Каидой” на американской земле. Таким образом, они стремятся заглушить международную критику и заручиться хотя бы негласной поддержкой военных операций, независимо от их жестокости. Неудивительно, что исламисты также подчёркивают исламский аспект конфликта для того, чтобы связать его со своей глобальной борьбой против предположительно антимусульманских “неверных” (арабский – куффар), а также приписать себе в заслугу некоторые из чеченских военных успехов против российской армии, которая лучше вооружена и превосходит её по численности. В заметном контрасте, многие чеченцы и их иностранные сторонники преуменьшили значение нетерпимых религиозных аспектов движения сопротивления для того, чтобы преподнести его как оправданную “национальную освободительную” борьбу против иностранного гнёта и, таким образом, заручиться поддержкой Запада. Увы, эти чрезмерно упрощённые и пропагандистские образы не являются ни абсолютно ошибочными, ни заведомо взаимоисключающими, с тех пор как в течение различных этапов конфликт проявлял тенденцию соответствовать в приблизительном смысле каждому из этих описаний.

Общее мнение таково, что в начале 1990-х годов чеченское движение сопротивления было преимущественно светским, националистическим движением с ирредентическими целями. Это, несмотря на то, что оно пыталось мобилизовать дополнительную массовую поддержку путём принятия “налёта” мусульманского символизма и риторики, но с 1996 года и далее оно подверглось всё возрастающему процессу радикальной исламизации и интернационализма. По прошествии времени, так называемые “национальные радикалы”, которые в 1990-м году выступали за создание суверенной республики, восстановление традиционных чеченских клановых институтов, таких как совет старейшин, а также прекращение преследования правительством на религиозной почве, были вытеснены другими, которые поддерживали – либо в силу убеждений или из-за исключительно вспомогательных причин – создание исламского государства.[1]

Несмотря на то, что эта характеристика является по сути верной, реальное положение дел было гораздо сложнее, чем предполагалось. Ни ислам, ни жёсткие фундаментальные формы ислама не являются абсолютно чуждыми для традиционного чеченского общества, главным образом потому, что тайные братства “Накшбандия” и “Кадирия Суфи” функционировали как эффективные организационные структуры, и такие религиозные лидеры как Шейх Мансур (Ушурма), Кази-Мулла и Имам Шамиль сыграли решающую роль в ведении последовательных антироссийских войн сопротивления в период между 1785 и 1859 годами. В результате в течение длительного периода советского правления и религиозного подавления, наступивших после возвращения депортированных чеченцев на родину в 1956 году, «параллельный ислам», основанный на суфизме, продолжал тайно практиковаться.[2]

Тем не менее, подавляющее большинство чеченцев никогда особо не приветствовало жёстких фундаментальных форм ислама. Следовательно, ислам, до недавнего времени, оставался, главным образом, обрядовым. Согласно Анатолю Ливену, мусульманская религия “стала, по существу, аспектом чеченской национальной традиции и национальной гордости, нежели – по праву – центральной движущей силой”.[3] Возможно, всё бы так и осталось, если бы различные внутренние и внешние факторы не задали тон для исламского возрождения в Чечне.

Как верно подмечает Ливен, “часто случается, что когда этнокультурная группа, которая постепенно переняла преданность одной формальной религии – какой-бы переплетённой с ранней языческой верой и ритуалами она не была – подвергается атаке со стороны других групп, такая группа вырабатывает ещё более сильную преданность к своей религии и, в особенности к тем её формам, которые помогают укрепить военное и культурное сопротивление”.[4] Кажется, что именно это и произошло в Чечне в середине 1990-х годов. Ислам не играл никакой роли в предвыборной политической программе Джохара Дудаева в октябре 1991 г., и в течение двух лет после прихода к власти он отказался от создания “исламской республики”. В 1993 году, когда национальная оппозиция в отношении его правления резко усилилась, он начал созывать и регулярно советоваться с традиционными, религиозно освящёнными “советами старейшин” ради того, чтобы создать видимость демократии и народной легитимности своего правительства. Приблизительно в это же время новые исламские суды стали создаваться группами исламистов в некоторых горных крепостях Чечни. Несмотря на то, что большинство местных жителей не одобряли ранние попытки этих боевиков ввести жёсткие наказания, основанные на шариате, позднее они пытались создать подобные суды в долинах, и даже в городах. В 1994 году, при угрозе неминуемого вторжения российской армии, Дудаев начал осознанно внедрять символизм и риторику политического ислама для того, чтобы добиться поддержки чеченской народа. Как он сам заметил: “Россия… вынудила нас стать на путь ислама”.[5] В итоге, его призывы, направленные на мобилизацию сил сопротивления, помогли преобразовать чеченское движение сопротивления из того, что Леон Арон назвал как «главным образом, светское движение национального освобождения… в то, что всё больше походило на часть глобального джихада...”.[6]

Согласно Арону, именно в 1996 году лидеры чеченского движения сопротивления и их войска впервые стали “переходить от своей традиционной приверженности суфийской ветви ислама к радикальному толкованию ваххабизма, которое прославляет смерть, самоубийство, а также массовые убийства как орудие против неверующих”.[7] Возможно, не случайно, что именно в этот год ваххабиты, поддерживаемые Саудовской Аравией, начали “заполонять Кавказ проповедниками, деньгами и оружием”.[8] Некоторые из главных чеченских командиров партизанских отрядов, такие как Шамиль Басаев, даже начали формировать исламские “ассоциации” (джамааты), которые действовали и как военные подразделения, и как фундаментальные религиозные сообщества. Их объявленная цель заключалась в том, чтобы завоевать соседний Дагестан и объединить его с Чечнёй в большое исламское государство – задача, к которой они активно готовились, несмотря на подписание Хасавюртовского соглашения в августе 1996 года, и последующий вывод российских войск с территории Чечни. В апреле 1997 года телевидением была широко освещена первая исламская казнь, предписанная судом. Это произошло за 6 месяцев до того, как бывший советский генерал и новый чеченский политический лидер Аслан Масхадов неохотно объявил страну исламской республикой. Спустя два года он признал, что надеялся на передышку в конфликте после войны 1994-1996 годов. Однако увеличивающийся поток призывов к священной войне, освобождающей Кавказ, и установке зелёного флага ислама над Кремлём убедили его в том, что новая война была неизбежна и, в конечном счёте, вынудили его к действию. Показательно, что новая Чеченская республика Ичкерии (ЧРИ), которая вскоре была разъедена эрозией центральной власти и необыкновенным всплеском похищения людей с целью выкупа – почти тысячи человек – была признана лишь режимом Талибан в Афганистане.
 

Шамиль Басаев

Действительно, чеченская борьба сопротивления повсюду пользовалась всё большей поддержкой исламских боевиков. В период между 1997 и 1999 годами несколько сотен арабских добровольцев, включая многих ветеранов войны против Советского Союза в Афганистане
1979-1988 годов, или неудавшихся боевых действий против сербов в Боснии и Косово, прибыли в Чечню для того, чтобы присоединиться к новому джихаду против русских. Одним из них был Самир ибн аль-Сувайлим, гражданин Саудовской Аравии или Иордана. Он прибыл из Афганистана в качестве главы подразделения “Аль-Каиды”, известного как “Аль-Ансар Муджахидин” (названное так в честь первых ансар из Медины – или “помощников” Мухаммеда, – которые пришли ему на помощь после его вынужденной “эмиграции” [хиджра] из Мекки). Он взял псевдоним Хаттаб (который, почти, без всякого сомнения, был вдохновлён именем второго “праведного” халифа Умара ибн аль-Хаттаба) и быстро стал главным полевым командиром Басаева. Более того, “Аль-Каида” всё больше стала защищать чеченское дело в своих публичных высказываниях и тайно предоставляла финансирование. Ощутимо увеличилось снабжение и оперативное сотрудничество. Несколько чеченских боевиков были завербованы в отряды телохранителей Усамы бен Ладена и его элитную “Бригаду 055”. Иностранные члены “Аль-Каиды” всё чаще присоединялись к отрядам чеченского сопротивления, и Хаттаб даже организовал учебные лагеря на территории Чечни, в которых предположительно прошли обучение от 1600 до 2500 боевиков. Более широкие геополитические причины в интересе Усамы бен Ладена в чеченском конфликте были изложены одним из его главных военачальников, бывшим египетским лидером террористической группы Айманом аль-Завахири (который был арестован в 1996 году и временно помещён под стражу во время попытки попасть на территорию Чечни; однако позднее, по неосмотрительности, был освобождён российскими властями, которые так и не узнали его настоящую личность):

В результате освобождения Кавказа образовался бы очаг джихада... и [тогда] этот регион превратился бы в убежище для тысяч мусульманских моджахедов из различных частей исламского мира, особенно из арабских стран. Это представляет прямую угрозу Соединённым Штатам Америки.… Если чеченцы и другие моджахеды Кавказа достигнут берегов богатого нефтью Каспийского моря, [это] образует моджахедский исламский пояс к югу от России, соединённый на востоке с Пакистаном, который переполнен моджахедскими движениями в Кашмире.[9]

Аль-Завахири добавил, что контроль над Кавказом приведёт к последующему расколу Российской Федерации и, таким образом, в конечном итоге поможет свергнуть ключевого союзника США в войне против ислама.

Тем временем, Чечня превратилась в очаг насилия, преступности и фанатизма, которому, возможно, было суждено разрастись и ускорить начало новой войны. В 1998 году чеченские боевики организовали несколько неожиданных нападений на высокопоставленных российских командующих и официальных лиц, как на территории Чечни, так и за её пределами, а в 1999 году их агрессивные вылазки в Дагестан и Грузию спровоцировали второе введение российских войск в Чечню. В августе 1999 года от 1200 до 2000 боевиков под руководством Басаева и Хаттаба вторглись на территорию Дагестана из Чечни с целью создания “Исламской республики Северного Кавказа”. Однако вскоре их нападение было отражено местной милицией и российскими войсками при помощи большинства полных энтузиазма местных жителей Дагестана, которые не испытывали никакого желания жить в жёстком фундаментальном государстве под чеченским контролем. В это время, по меньшей мере, 100 арабских боевиков, связанных с “Аль-Каидой”, присоединились к сотням чеченцев в регионе Панкисского ущелья в Грузии, где они оказывали помощь чеченцам в борьбе против русских и разрабатывали операции, нацеленные против Америки и её европейских союзников. Именно это сочетание провокационных действий, помимо всех вышеперечисленных чеченских вторжений, вынудило нового российского лидера Владимира Путина санкционировать новое вторжение российских войск в Чечню и начать дорогостоящую, неопределённую войну, которая продолжается по настоящее время.

В таком случае, становится ясно, что с середины 1990-х годов чеченская борьба сопротивления прошла через общий процесс интернационализации и радикальной исламизации. Однако подавляющее большинство чеченцев не изменилось за одну ночь – в массе являющиеся людьми различных племён с разнообразными видами преданности и сравнительно слабой приверженностью к мусульманским традициям – не стали фанатиками ваххабитского или салафийского толка. Непосредственная угроза и суровый характер российского вторжения возможно способствовали тому, что группа чеченских боевиков заново приняла ислам как символ национального сопротивления и сделала его главным орудием для получения народной поддержки и повышения социальной солидарности и морального духа.[10] Однако этот “религиозный поворот” не мог приветствоваться многими другими, которые благодаря собственному нраву или обстоятельствам, были, преимущественно, светскими националистами, лишь номинально религиозными или может быть даже нерелигиозными.[11] Неожиданное прибытие десятков исламистских добровольцев нечеченского происхождения, которые были самыми надменными, непреклонными и жёсткими, должно быть способствовало дальнейшему отчуждения большинства коренных чеченцев, если пример Афганистана может хоть сколько-нибудь служить примером. (В Афганистане постепенно выработалось глубокое и прочное негодование местного населения в отношении таких иностранных моджахедов, которые были склонны обращаться с местными жителями с презрением и, зачастую, это принимало форму лицемерного превосходства). Однако, подобно тому, как для афганских бойцов, сформированных по принадлежности к одному племени, оказалось всё более и более сложным открыто сопротивляться своим надменным иностранным гостям, по мере того, как постепенно Талибан стал более зависимым в военном отношении от “Аль-Каиды”, чем Бен Ладен и его помощники зависели от Талибана, так и в Чечне кажущееся принятие более радикальной формы ислама главными военачальниками и командирами, какой-бы истинной или инструментальной она не была, положение стало очень сложным для умеренных и светских чеченцев, которые были обеспокоены как независимостью своей родины, так и своей собственной безопасностью из-за открытого сопротивления исламизации. Например, однажды в июле 1998 года местные чеченцы в Гудермесе провели тщательно спланированную операцию против чеченских исламистов во главе с жестоким полевым командиром Арби Бараевым, который приложил все усилия, чтобы разрушить суфийскую святыню. В течение 2001 года исламистские экстремисты убили многих местных чеченских лидеров, включая правительственных чиновников и умеренных мусульманских служителей. Показателем того, насколько тяжело стало простым чеченцам противостоять этому радикальному процессу, стала неожиданная демонстрация вновь обретённой набожности и исламского одеяния в 2003 году их законным лидером Масхадовым, который первоначально выступал против этой “религиозной перемены” и впоследствии поддерживал её до такой степени неохотно, что посторонние наблюдатели стали воспринимать его как голос разума и умеренности в Чечне.[12] Даже он теперь ощущал необходимость обернуть себя мантией экстремистского ислама во избежание какой-либо дальнейшей потери своей собственной власти и влияния, особенно над такими ключевыми полевыми командирами как Басаев и радикальными элементами среди молодого поколения чеченских бойцов.

В этой связи, некоторые наблюдатели попытались провести различия между отдельными элементами чеченского сопротивления. Например, российская журналистка Анна Политковская, известная своими симпатиями к чеченцам, попыталась провести грань между понятиями «прозападный» и «проарабский» (т.е. исламист) и, в общем аполитичной, жаждущей мести «третьей силой» из полевых командиров, которая, на её взгляд, составляет большинство.[13] Томас де Ваал, напротив, разделяет движение на экстремистскую исламскую фракцию, умеренную мусульманскую фракцию и фракцию так называемых «политических радикалов».[14] У обоих подходов есть свои недостатки и, вполне возможно, что попытка провести такое аналитически чётко выраженное и, вероятно, искусственное различие является бесполезной, учитывая, что положение на месте сложное и нестабильное, и постоянно меняется. Пожалуй, большее, что можно заключить, как это было сделано Ароном, – это то, что за последние десять лет Чечня прошла процесс “палестинизации”, в результате которого первоначальные националистские элементы движения сопротивления были замещены или вытеснены определёнными ключевыми исламистскими полевыми командирам, а также молодой когортой воинствующих чеченцев, которая приняла решение объединиться вокруг них.

Sources:
[1] For the “national radicals,” see John B. Dunlop, Russia Confronts Chechnya: Roots of a Separatist Conflict (Cambridge: Cambridge University, 1998), pp. 90-1.
[2] Sebastian Smith, Allah’s Mountains: Politics and War in the Russian Caucasus (London: I. B. Tauris, 1998), p. 77.
[3] Anatol Lieven, Chechnya: Tombstone of Russian Power (New Haven: Yale University, 1998), p. 363.
[4] Ibid, pp. 355-6.
[5] Daniil Kobyakov, “Nuclear, Chemical and Radiological Terrorism Threat in the Context of Conflict in Chechnya,” Fall 2001 graduate student research paper, MIIS, p. 10, citing Aleksey Malashenko and Dimitriy Trenin, Vremya Yuga: Rossiya v Chechne, Chechnya v Rossii (Moscow, 2002).
[6] Leon Aron, “Chechnya: New Dimensions of the Old Crisis,” AEI Online, 1 February 2003.
[7] Ibid. Wahhabism is a fundamentalist doctrine with an activist political agenda named after Muhammad ibn `Abd al-Wahhab (1703-1792), who promoted an unusually rigid but nonetheless idiosyncratic variant of the already very strict Hanbali school of Sunni jurisprudence and thence cleverly allied himself to the House of Sa`ud. Today Wahhabism is the official doctrine of the Saudi Arabian monarchy, and it is assiduously promoted by both the government-controlled religious establishment and by Saudi-backed international organizations (such as the Rabitat al-Alam al-Islami, or Islamic World League) and ostensibly “private” Saudi charities.
[8] Stephen Schwartz, The Two Faces of Islam: The House of Sa’ud from Tradition to Terror (New York: Doubleday, 2002), p. 215.
[9] Dore Gold, Hatred’s Kingdom: How Saudi Arabia Supports the New Global Terrorism (Washington, DC: Regnery, 2003), p. 137.
[10] Salafism is another fundamentalist doctrine with political overtones, and the movement it inspired was known as the Salafiyya movement. It was originally developed in the late 19th century as part of an effort by Egyptian intellectuals (above all Muhammad Abduh and Rashid Rida) to reconcile traditionalism with pragmatic reformism, but was gradually transformed into an extreme fundamentalist doctrine and, ultimately, one of the principal currents of contemporary Islamism. The name Salafi, which derives from the Arabic verb salafa (to precede), refers to the original companions of Muhammad, who are collectively known as al-Salaf al-Salih (the “virtuous forefathers” of the faith). In the present context, a Salafi is an uncompromising traditionalist who demands that all Muslims follow the exemplary, pious, and uncorrupted behavior of Muhammad and his trusted original companions. Unlike Wahhabism, it is not named after a specific person or associated directly with a particular regime. Indeed, extreme Salafi Islamists – like bin Laden and his jihadist followers – are generally bitter rivals and opponents of the Wahhabis, who they view as lackeys of the hypocritical, impious, U.S.-backed Saudi monarchy.
[11] See, e.g., Anssi Kullberg, “Chechen Majority Opposes Islamism,” The Eurasian Politician 5 (April 2002).
[12] As recently as 1999, Maskhadov had bitterly criticized Saudi meddling, said there was no place for anti-Sufi Muslim sects in Chechnya (i.e., Wahhabis and Salafis), and declared that he would not tolerate anyone who sought to trample underfoot centuries-old Chechen traditions or desecrate the names of local saints. Quoted by Gold, Hatred’s Kingdom, p. 139.
[13] Paul Goble, “Russia: Analysis from Washington – Making Distinctions in Chechnya,” RFE/RL Features, 3 October 2001.
[14] David Chazen, “Chechen Rebel Divisions,” BBC News, 26 October 2002.
[15] See Carlotta Gall and Thomas de Waal, Chechnya: Calamity in the Caucasus (New York: New York University, 1998), pp. 260-2.
[16] For conspiracy theories surrounding acts of Chechen terrorism inside Russia, including alleged collaboration between FSB operatives and Basayev, see Olga Nedbayeva, “Conspiracy Theories on Russia’s 1999 Bombings Gain Ground,” Agence France-Presse, 28 July 2002, cited on the Terror-99 Website: http://www.eng.terror99.ru/publications/072.htm. But cf. note 17.
[17] It should be pointed out that there is some circumstantial evidence suggesting that these bombings were “false flag” provocation operations carried out by the FSB itself. The situation still remains very murky, even after several years of investigations. See, e.g., the English-language anti-FSB polemic by Yuri Felshtinsky and Alexander Litvinenko, Blowing Up Russia: Terror from Within (New York: S.P.I, 2002), especially chapter 6.
[18] Movsar Salamov was originally identified as Movsar Barayev, nephew of Arbi Barayev, in news accounts. However, in June 2003 the Russian procurator’s office revealed that the man in question was in fact Salamov, not Barayev’s relative and successor. See Valeriy Chalikov, “Spokoynoye rassledovaniye,” Vremya novostey, 3 June 2003, in Integrum Techno, http://www.integrum.ru.
[19] Oleg Rubnikovich, “Seychas oni uznayut nam tsenu,” Gazeta, 1 November 2002. According to other sources, what Salamov actually said (in his own language) was “100 Wahhabis.” It should be noted, however, that the use of the term “Wahhabis” in this context is not at all precise. Most of the Chechen Islamists and the foreign volunteers fighting alongside them are not really Wahhabis, in the sense that they are adherents of the state-sponsored religion in Saudi Arabia, but rather jihadist Salafis. Many Russian commentators likewise use the term “Vakhabit,” carelessly and imprecisely, as a kind of shorthand for “Islamist.” Only Saudi government operatives and loyal followers of al-Wahhab’s doctrine can legitimately be designated as Wahhabis.
[20] Compare Babitskiy, “Vklyucheniye Gosdepartamentom SShA v spisok terroristicheskikh organizatsiy trekh chechenskikh grupirovok,” Radio Liberty, 1 March 2003; and “Yastrzhembsky passed old stuff to Washington,” Kavkazcenter.com, 16 May 2003.
[21] The activities of the various Saudi organizations and charities are well-known. The Pakistani link is outlined in Vinod Anand, “Export of Holy Terror to Chechnya from Pakistan and Afghanistan,” Strategic Analysis [New Delhi] 24:3 (June 2000), pp. 539-51.
[22] Chechen groups have decided on several occasions to forgo opportunities to make use of radiological or even nuclear materials. For instance, in the well-known case of a low-level radioactive source left in Moscow’s Izmailovskiy Park in 1995, the material was not used for a Radiological Dispersal Device or “dirty bomb.” In a potentially far more devastating plot developed at the time, Islam Khasukhanov, chief of staff of the Chechen armed forces and a former officer in the Soviet Navy who had served as a deputy commander on a nuclear submarine, planned to hijack a Pacific Fleet Russian nuclear submarine. A group of seven persons of Slavic origin were to board the submarine and place explosives in the torpedo, battery and reactor compartments as well as near the warhead of one of the missiles. The Chechens did not choose to implement this plan, however, which was not discovered until 2002. Grigoriy Sanin and Aleksandr Zakharov, “Konteyner iz Izmailovskogo parka blagopoluchno evakuirovan,” Segodnya, November 25, 1995, p. 5; “Chechenskiye boyeviki planirovali zakhvat rossiyskoy atomnoy podvodnoy lodki,” NTVRU Website, http://www.ntvru.com/arch/russia/04Feb2002/chech.html, February 4, 2002; Andrey Ostrovskiy, “Ataka na Primorye,” Vladivostok online edition, http://vl.vladnews.ru/Arch/2002/0202/1116_06/txt/life/
life01.HTM, February 6, 2002; “Maskhadov’s Staff Left Without Its Chief,” Kommersant, April 23, 2002, in FBIS Document CEP20020423000247.
[23] Simon Saradzhyan, “Russia: Grasping Reality of Nuclear Terror,” Discussion Paper, Belfer Center for Science and International Affairs, Harvard University, March 2003, pp. 24-6.
[24] Schwartz, Two Faces of Islam, p. 216.

This material is produced independently for NTI by the James Martin Center for Nonproliferation Studies at the Monterey Institute of International Studies and does not necessarily reflect the opinions of and has not been independently verified by NTI or its directors, officers, employees, agents. Copyright © 2007 by MIIS.

HOME   |  CONTACT US   |  GET INVOLVED   |  SITE MAP